Пятница, 2018 Декабрь 14, 18:24:04
5mw.ru
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная Каталог статей Регистрация Вход
Меню сайта
заходите Штатные Камеры заднего вида pleervox для SsangYong www.avtoaksesuari.ru. аналог или тут

Категории каталога
Мои статьи [836]
Уникальный материал
Секреты в контакте [23]
Секреты в контакте
Программы для контакта [15]
Программы для контакта
Секс [494]
sex

Мини-чат

Наш опрос
Что лучше выпить в компании?
Всего ответов: 75

Мы :)
[Добавь сайт](VIP)
На большинстве сайтов HTML код находится в открытом доступе

Это интересно

Наши баннеры

 

Главная » Статьи » Мои статьи

Александр Куприн. Гранатовый браслет часть II
Прочитай его.

8

Анна с Бахтинским шли впереди, а сзади их, шагов на двадцать, комендант
под руку с Верой. Ночь была так черна, что в первые минуты, пока глаза не
притерпелись после света к темноте, приходилось ощупью ногами отыскивать
дорогу. Аносов, сохранивший, несмотря на годы, удивительную зоркость,
должен был помогать своей спутнице. Время от времени он ласково поглаживал
своей большой холодной рукой руку Веры, легко лежавшую на сгибе его
рукава.
- Смешная эта Людмила Львовна, - вдруг заговорил генерал, точно
продолжая вслух течение своих мыслей. - Сколько раз я в жизни наблюдал:
как только стукнет даме под пятьдесят, а в особенности если она вдова или
старая девка, то так и тянет ее около чужой любви покрутиться. Либо
шпионит, злорадствует и сплетничает, либо лезет устраивать чужое счастье,
либо разводит словесный гуммиарабик насчет возвышенной любви. А я хочу
сказать, что люди в наше время разучились любить. Не вижу настоящей любви.
Да и в мое время не видел!
- Ну как же это так, дедушка? - мягко возразила Вера, пожимая слегка
его-руку. - Зачем клеветать? Вы ведь сами были женаты. Значит, все-таки
любили?
- Ровно ничего не значит, дорогая Верочка. Знаешь, как женился? Вижу,
сидит около меня свежая девчонка. Дышит - грудь так и ходит под кофточкой.
Опустит ресницы, длинные-длинные такие, и вся вдруг вспыхнет. И кожа на
щеках нежная, шейка белая такая, невинная, и руки мяконькие, тепленькие.
Ах ты, черт! А тут папа-мама ходят вокруг, за дверями подслушивают, глядят
на тебя грустными такими, собачьими, преданными глазами. А когда уходишь -
за дверями этакие быстрые поцелуйчики... За чаем ножка тебя под столом как
будто нечаянно тронет... Ну и готово. "Дорогой Никита Антоныч, я пришел к
вам просить руки вашей дочери. Поверьте, что это святое существо..." А у
папы уже и глаза мокрые, и уж целоваться лезет... "Милый! Я давно
догадывался... Ну, дай вам бог... Смотри только береги это сокровище..." И
вот через три месяца святое сокровище ходит в затрепанном капоте, туфли на
босу ногу, волосенки жиденькие, нечесаные, в папильотках, с денщиками
собачится, как кухарка, с молодыми офицерами ломается, сюсюкает,
взвизгивает, закатывает глаза. Мужа почему-то на людях называет Жаком.
Знаешь, этак в нос, с растяжкой, томно: "Ж-а-а-ак". Мотовка, актриса,
неряха, жадная. И глаза всегда лживые-лживые... Теперь все прошло,
улеглось, утряслось. Я даже этому актеришке в душе благодарен... Слава
богу, что детей не было...
- Вы простили им, дедушка?
- Простил - это не то слово, Верочка. Первое время был как бешеный.
Если бы тогда увидел их, конечно, убил бы обоих. А потом понемногу отошло
и отошло, и ничего не осталось, кроме презрения. И хорошо. Избавил бог от
лишнего пролития крови. И кроме того, избежал я общей участи большинства
мужей. Что бы я был такое, если бы не этот мерзкий случай? Вьючный
верблюд, позорный потатчик, укрыватель, дойная корова, ширма, какая-то
домашняя необходимая вещь... Нет! Все к лучшему, Верочка.
- Нет, нет, дедушка, в вас все-таки, простите меня, говорит прежняя
обида... А вы свой несчастный опыт переносите на все человечество.
Возьмите хоть нас с Васей. Разве можно назвать наш брак несчастливым?
Аносов довольно долго молчал. Потом протянул неохотно:
- Ну, хорошо... скажем - исключение... Но вот в большинстве-то случаев
почему люди женятся? Возьмем женщину. Стыдно оставаться в девушках,
особенно когда подруги уже повыходили замуж. Тяжело быть лишним ртом в
семье. Желание быть хозяйкой, главною в доме, дамой, самостоятельной... К
тому же потребность, прямо физическая потребность материнства, и чтобы
начать вить свое гнездо. А у мужчины другие мотивы. Во-первых, усталость
от холостой жизни, от беспорядка в комнатах, от трактирных обедов, от
грязи, окурков, разорванного и разрозненного белья, от долгов, от
бесцеремонных товарищей, и прочее и прочее. Во-вторых, чувствуешь, что
семьей жить выгоднее, здоровее и экономнее. В-третьих, думаешь: вот пойдут
детишки, - я-то умру, а часть меня все-таки останется на свете... нечто
вроде иллюзии бессмертия. В-четвертых, соблазн невинности, как в моем
случае. Кроме того, бывают иногда и мысли о приданом. А где же любовь-то?
Любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды? Та, про которую
сказано - "сильна, как смерть"? Понимаешь, такая любовь, для которой
совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение - вовсе не труд, а
одна радость. Постой, постой, Вера, ты мне сейчас опять хочешь про твоего
Васю? Право же, я его люблю. Он хороший парень. Почем знать, может быть,
будущее и покажет его любовь в свете большой красоты. Но ты пойми, о какой
любви я говорю. Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире!
Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться.
- Вы видели когда-нибудь такую любовь, дедушка? - тихо спросила Вера.
- Нет, - ответил старик решительно. - Я, правда, знаю два случая
похожих. Но один был продиктован глупостью, а другой... так... какая-то
кислота... одна жалость... Если хочешь, я расскажу. Это недолго.
- Прошу вас, дедушка.
- Ну, вот. В одном полку нашей дивизии (только не в нашем) была жена
полкового командира. Рожа, я тебе скажу, Верочка, преестественная.
Костлявая, рыжая, длинная, худущая, ротастая... Штукатурка с нее так и
сыпалась, как со старого московского дома. Но, понимаешь, этакая полковая
Мессалина: темперамент, властность, презрение к людям, страсть к
разнообразию. Вдобавок - морфинистка.
И вот однажды, осенью, присылают к ним в полк новоиспеченного
прапорщика, совсем желторотого воробья, только что из военного училища.
Через месяц эта старая лошадь совсем овладела им. Он паж, он слуга, он
раб, он вечный кавалер ее в танцах, носит ее веер и платок, в одном
мундирчике выскакивает на мороз звать ее лошадей. Ужасная это штука, когда
свежий и чистый мальчишка положит свою первую любовь к ногам старой,
опытной и властолюбивой развратницы. Если он сейчас выскочил невредим -
все равно в будущем считай его погибшим. Это - штамп на всю жизнь.
К рождеству он ей уже надоел. Она вернулась к одной из своих прежних,
испытанных пассий. А он не мог. Ходит за ней, как привидение. Измучился
весь, исхудал, почернел. Говоря высоким штилем - "смерть уже лежала на его
высоком челе". Ревновал он ее ужасно. Говорят, целые ночи простаивал под
ее окнами.
И вот однажды весной устроили они в полку какую-то маевку или пикник. Я
и ее и его знал лично, но при этом происшествии не был. Как и всегда в
этих случаях, было много выпито. Обратно возвращались ночью пешком по
полотну железной дороги. Вдруг навстречу им идет товарный поезд. Идет
очень медленно вверх, по довольно крутому подъему. Дает свистки. И вот,
только что паровозные огни поравнялись с компанией, она вдруг шепчет на
ухо прапорщику: "Вы все говорите, что любите меня. А ведь, если я вам
прикажу - вы, наверно, под поезд не броситесь". А он, ни слова не ответив,
бегом - и под поезд. Он-то, говорят, верно рассчитал, как раз между
передними и задними колесами: так бы его аккуратно пополам и перерезало.
Но какой-то идиот вздумал его удерживать и отталкивать. Да не осилил.
Прапорщик как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало.
- Ох, какой ужас! - воскликнула Вера.
- Пришлось прапорщику оставить службу. Товарищи собрали ему кое-какие
деньжонки на выезд. Оставаться-то в городе ему было неудобно: живой укор
перед глазами и ей, и всему полку. И пропал человек... самым подлым
образом... Стал попрошайкой... замерз где-то на пристани в Петербурге.
А другой случай был совсем жалкий. И такая же женщина была, как и
первая, только молодая и красивая. Очень и очень нехорошо себя вела. На
что уж мы легко глядели на эти домашние романы, но даже и нас коробило. А
муж - ничего. Все знал, все видел и молчал. Друзья намекали ему, а он
только руками отмахивался. "Оставьте, оставьте... Не мое дело, не мое
дело... Пусть только Леночка будет счастлива!.." Такой олух!
Под конец сошлась она накрепко с поручиком Вишняковым, субалтерном из
ихней роты. Так втроем и жили в двумужественном браке - точно это самый
законный вид супружества. А тут ваш полк двинули на войну. Наши дамы
провожали нас, провожала и она, и, право, даже смотреть было совестно:
хотя бы для приличия взглянула разок на мужа, - нет, повесилась на своем
поручике, как черт на сухой вербе, и не отходит. На прощанье, когда мы уже
уселись в вагоны и поезд тронулся, так она еще мужу вслед, бесстыдница,
крикнула: "Помни же, береги Володю! Если что-нибудь с ним случится - уйду
из дому и никогда не вернусь. И детей заберу".
Ты, может быть, думаешь, что этот капитан был какая-нибудь тряпка?
размазня? стрекозиная душа? Ничуть. Он был храбрым солдатом. Под Зелеными
Горами он шесть раз водил свою роту на турецкий редут, и у него от двухсот
человек осталось только четырнадцать. Дважды раненный - он отказался идти
на перевязочный пункт. Вот он был какой. Солдаты на него богу молились.
Но _она_ велела... Его Леночка ему велела!
И он ухаживал за этим трусом и лодырем Вишняковым, за этим трутнем
безмедовым, - как нянька, как мать. На ночлегах под дождем, в грязи, он
укутывал его своей шинелью. Ходил вместо него на саперные работы, а тот
отлеживался в землянке или играл в штос. По ночам проверял за него
сторожевые посты. А это, заметь, Веруня, было в то время, когда башибузуки
вырезывали наши пикеты так же просто, как ярославская баба на огороде
срезает капустные кочни. Ей-богу, хотя и грех вспоминать, но все
обрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа...
- Ну, а женщин, дедушка, женщин вы встречали любящих?
- О, конечно, Верочка. Я даже больше скажу: я уверен, что почти каждая
женщина способна в любви на самый высокий героизм. Пойми, она целует,
обнимает, отдается - и она _уже_ мать. Для нее, если она любит, любовь
заключает весь смысл жизни - всю вселенную! Но вовсе не она виновата в
том, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и снизошла просто до
какого-то житейского удобства, до маленького развлечения. Виноваты
мужчины, в двадцать лет пресыщенные, с цыплячьими телами и заячьими
душами, неспособные к сильным желаниям, к героическим поступкам, к
нежности и обожанию перед любовью. Говорят, что раньше все это бывало. А
если и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы и
души человечества - поэты, романисты, музыканты, художники? Я на днях
читал историю Машеньки Леско и кавалера де Грие... Веришь ли, слезами
обливался... Ну скажи же, моя милая, по совести, разве каждая женщина в
глубине своего сердца не мечтает о такой любви - единой, всепрощающей, на
все готовой, скромной и самоотверженной?
- О, конечно, конечно, дедушка...
- А раз ее нет, женщины мстят. Пройдет еще лет тридцать... я не увижу,
но ты, может быть, увидишь, Верочка. Помяни мое слово, что лет через
тридцать женщины займут в мире неслыханную власть. Они будут одеваться,
как индийские идолы. Они будут попирать нас, мужчин, как презренных,
низкопоклонных рабов. Их сумасбродные прихоти и капризы станут для нас
мучительными законами. И все оттого, что мы целыми поколениями не умели
преклоняться и благоговеть перед любовью. Это будет месть. Знаешь закон:
сила действия равна силе противодействия.
Немного помолчав, он вдруг спросил:
- Скажи мне, Верочка, если только тебе не трудно, что это за история с
телеграфистом, о котором рассказывал сегодня князь Василий? Что здесь
правда и что выдумка, по его обычаю?
- Разве вам интересно, дедушка?
- Как хочешь, как хочешь, Вера. Если тебе почему-либо неприятно...
- Да вовсе нет. Я с удовольствием расскажу.
И она рассказала коменданту со всеми подробностями о каком-то безумце,
который начал преследовать ее своею любовью еще за два года до ее
замужества.
Она ни разу не видела его и не знает его фамилии. Он только писал ей и
в письмах подписывался Г.С.Ж. Однажды он обмолвился, что служит в каком-то
казенном учреждении маленьким чиновником, - о телеграфе он не упоминал ни
слова. Очевидно, он постоянно следил за ней, потому что в своих письмах
весьма точно указывал, где она бывала на вечерах, в каком обществе и как
была одета. Сначала письма его носили вульгарный и курьезно пылкий
характер, хотя и были вполне целомудренны. Но однажды Вера письменно
(кстати, не проболтайтесь, дедушка, об этом нашим: никто из них не знает)
попросила его не утруждать ее больше своими любовными излияниями. С тех
пор он замолчал о любви и стал писать лишь изредка: на пасху, на Новый год
и в день ее именин. Княгиня Вера рассказала также и о сегодняшней посылке
и даже почти дословно передала странное письмо своего таинственного
обожателя...
- Да-а, - протянул генерал наконец. - Может быть, это просто
ненормальный малый, маниак, а - почем знать? - может быть, твой жизненный
путь, Верочка, пересекла именно такая любовь, о которой грезят женщины и
на которую больше не способны мужчины. Постой-ка. Видишь, впереди движутся
фонари? Наверно, мой экипаж.
В то же время сзади послышалось зычное рявканье автомобиля, и дорога,
изрытая колесами, засияла белым ацетиленовым светом. Подъехал Густав
Иванович.
- Анночка, я захватил твои вещи. Садись, - сказал он. - Ваше
превосходительство, не позволите ли довезти вас?
- Нет уж, спасибо, мой милый, - ответил генерал. - Не люблю я этой
машины. Только дрожит и воняет, а радости никакой. Ну, прощай, Верочка.
Теперь я буду часто приезжать, - говорил он, целуя у Веры лоб и руки.
Все распрощались. Фриессе довез Веру Николаевну до ворот ее дачи и,
быстро описав круг, исчез в темноте со своим ревущим и пыхтящим
автомобилем.

9

Княгиня Вера с неприятным чувством поднялась на террасу и вошла в дом.
Она еще издали услышала громкий голос брата Николая и увидела его высокую,
сухую фигуру, быстро сновавшую из угла в угол. Василий Львович сидел у
ломберного стола и, низко наклонив свою стриженую большую светловолосую
голову, чертил мелком по зеленому сукну.
- Я давно настаивал! - говорил Николай раздраженно и делая правой рукой
такой жест, точно он бросал на землю какую-то невидимую тяжесть. - Я давно
настаивал, чтобы прекратить эти дурацкие письма. Еще Вера за тебя замуж не
выходила, когда я уверял, что ты и Вера тешитесь ими, как ребятишки, видя
в них только смешное... Вот, кстати, и сама Вера... Мы, Верочка, говорим
сейчас с Василием Львовичем об этом твоем сумасшедшем, о твоем Пе Пе Же. Я
нахожу эту переписку дерзкой и пошлой.
- Переписки вовсе не было, - холодно остановил его Шеин. - Писал лишь
он один...
Вера покраснела при этих словах и села на диван в тень большой латании.
- Я извиняюсь за выражение, - сказал Николай Николаевич и бросил на
землю, точно оторвав от груди, невидимый тяжелый предмет.
- А я не понимаю, почему ты называешь его моим, - вставила Вера,
обрадованная поддержкой мужа. - Он так же мой, как и твой...
- Хорошо, еще раз извиняюсь. Словом, я хочу только сказать, что его
глупостям надо положить конец. Дело, по-моему, переходит за те границы,
где можно смеяться и рисовать забавные рисуночки... Поверьте, если я здесь
о чем хлопочу и о чем волнуюсь, - так это только о добром имени Веры и
твоем, Василий Львович.
- Ну, это ты, кажется, уж слишком хватил, Коля, - возразил Шеин.
- Может быть, может быть... Но вы легко рискуете попасть в смешное
положение.
- Не вижу, каким способом, - сказал князь.
- Вообрази себе, что этот идиотский браслет... - Николай приподнял
красный футляр со стола и тотчас же брезгливо бросил его на место, - что
эта чудовищная поповская штучка останется у нас, или мы ее выбросим, или
подарим Даше. Тогда, во-первых, Пе Пе Же может хвастаться своим знакомым
или товарищам, что княгиня Вера Николаевна Шеина принимает его подарки, а
во-вторых, первый же случай поощрит его к дальнейшим подвигам. Завтра он
присылает кольцо с брильянтами, послезавтра жемчужное колье, а там -
глядишь - сядет на скамью подсудимых за растрату или подлог, а князья
Шеины будут вызваны в качестве свидетелей... Милое положение!
- Нет, нет, браслет надо непременно отослать обратно! - воскликнул
Василий Львович.
- Я тоже так думаю, - согласилась Вера, - и как можно скорее. Но как
это сделать? Ведь мы не знаем ни имени, ни фамилии, ни адреса.
- О, это-то совсем пустое дело! - возразил пренебрежительно Николай
Николаевич. - Нам известны инициалы этого Не Не Же... Как его. Вера?
- Ге Эс Же.
- Вот и прекрасно. Кроме того, нам известно, что он где-то служит.
Этого совершенно достаточно. Завтра же я беру городской указатель и
отыскиваю чиновника или служащего с такими инициалами. Если почему-нибудь
я его не найду, то просто-напросто позову полицейского сыскного агента и
прикажу отыскать. На случай затруднения у меня будет в руках вот эта
бумажка с его почерком. Одним словом, завтра к двум часам дня я буду знать
в точности адрес и фамилию этого молодчика и даже часы, в которые он
бывает дома. А раз я это узнаю, то мы не только завтра же возвратим ему
его сокровище, а и примем меры, чтобы он уж больше никогда не напоминал
нам о своем существовании.
- Что ты думаешь сделать? - спросил князь Василий.
- Что? Поеду к губернатору и попрошу...
- Нет, только не к губернатору. Ты знаешь, каковы наши отношения... Тут
прямая опасность попасть в смешное положение.
- Все равно. Поеду к жандармскому полковнику. Он мне приятель по клубу.
Пусть-ка он вызовет этого Ромео и погрозит у него пальцем под носом.
Знаешь, как он это делает? Приставит человеку палец к самому носу и рукой
совсем не двигает, а только лишь один палец у него качается, и кричит: "Я,
сударь, этого не потерплю-ю-ю!"
- Фи! Через жандармов! - поморщилась Вера.
- И правда, Вера, - подхватил князь. - Лучше уж в это дело никого
посторонних не мешать. Пойдут слухи, сплетни... Мы все достаточно хорошо
знаем наш город. Все живут точно в стеклянных банках... Лучше уж я сам
пойду к этому... юноше... хотя бог его знает, может быть, ему шестьдесят
лет?.. Вручу ему браслет и прочитаю хорошую строгую нотацию.
- Тогда и я с тобой, - быстро прервал его Николай Николаевич. - Ты
слишком мягок. Предоставь мне с ним поговорить... А теперь, друзья мои, -
он вынул карманные часы и поглядел на них, - вы извините меня, если я
пойду на минутку к себе. Едва на ногах держусь, а мне надо просмотреть два
дела.
- Мне почему-то стало жалко этого несчастного, - нерешительно сказала
Вера.
- Жалеть его нечего! - резко отозвался Николай, оборачиваясь в дверях.
- Если бы такую выходку с браслетом и письмами позволил себе человек
нашего круга, то князь Василий послал бы ему вызов. А если бы он этого не
сделал, то сделал бы я. А в прежнее время я бы просто велел отвести его на
конюшню и наказать розгами. Завтра, Василий Львович, ты подожди меня в
своей канцелярии, я сообщу тебе по телефону.

10

Заплеванная лестница пахла мышами, кошками, керосином и стиркой. Перед
шестым этажом князь Василий Львович остановился.
- Подожди немножко, - сказал он шурину. - Дай я отдышусь. Ах, Коля, не
следовало бы этого делать...
Они поднялись еще на два марша. На лестничной площадке было так темно,
что Николай Николаевич должен был два раза зажигать спички, пока не
разглядел номера квартиры.
На его звонок отворила дверь полная, седая, сероглазая женщина в очках,
с немного согнутым вперед, видимо, от какой-то болезни, туловищем.
- Господин Желтков дома? - спросил Николай Николаевич.
Женщина тревожно забегала глазами от глаз одного мужчины к глазам
другого и обратно. Приличная внешность обоих, должно быть, успокоила ее.
- Дома, прошу, - сказала она, открывая дверь. - Первая дверь налево.
Булат-Тугановский постучал три раза коротко и решительно. Какой-то
шорох послышался внутри. Он еще раз постучал.
- Войдите, - отозвался слабый голос.
Комната была очень низка, но очень широка и длинна, почти квадратной
формы. Два круглых окна, совсем похожих на пароходные иллюминаторы,
еле-еле ее освещали. Да и вся она была похожа на кают-компанию грузового
парохода. Вдоль одной стены стояла узенькая кровать, вдоль другой очень
большой и широкий диван, покрытый истрепанным прекрасным текинским ковром,
посередине - стол, накрытый цветной малороссийской скатертью.
Лица хозяина сначала не было видно: он стоял спиною к свету и в
замешательстве потирал руки. Он был высок ростом, худощав, с длинными
пушистыми, мягкими волосами.
- Если не ошибаюсь, господин Желтков? - спросил высокомерно Николай
Николаевич.
- Желтков. Очень приятно. Позвольте представиться.
Он сделал по направлению к Тугановскому два шага с протянутой рукой. Но
в тот же момент, точно не замечая его приветствия, Николай Николаевич
обернулся всем телом к Шеину.
- Я тебе говорил, что мы не ошиблись.
Худые, нервные пальцы Желткова забегали по борту коричневого короткого
пиджачка, застегивая и расстегивая пуговицы. Наконец он с трудом произнес,
указывая на диван и неловко кланяясь:
- Прошу покорно. Садитесь.
Теперь он стал весь виден: очень бледный, с нежным девичьим лицом, с
голубыми глазами и упрямым детским подбородком с ямочкой посредине; лет
ему, должно быть, было около тридцати, тридцати пяти.
- Благодарю вас, - сказал просто князь Шеин, разглядывавший его очень
внимательно.
- Merci, - коротко ответил Николай Николаевич. И оба остались стоять. -
Мы к вам всего только на несколько минут. Это - князь Василий Львович
Шеин, губернский предводитель дворянства. Моя фамилия -
Мирза-Булат-Тугановский. Я - товарищ прокурора. Дело, о котором мы будем
иметь честь говорить с вами, одинаково касается и князя и меня, или,
вернее, супруги князя, а моей сестры.
Желтков, совершенно растерявшись, опустился вдруг на диван и пролепетал
омертвевшими губами: "Прошу, господа, садиться". Но, должно быть,
вспомнил, что уже безуспешно предлагал то же самое раньше, вскочил,
подбежал к окну, теребя волосы, и вернулся обратно на прежнее место. И
опять его дрожащие руки забегали, теребя пуговицы, щипля светлые рыжеватые
усы, трогая без нужды лицо.
- Я к вашим услугам, ваше сиятельство, - произнес он глухо, глядя на
Василия Львовича умоляющими глазами.
Но Шеин промолчал. Заговорил Николай Николаевич.
- Во-первых, позвольте возвратить вам вашу вещь, - сказал он и, достав
из кармана красный футляр, аккуратно положил его на стол. - Она, конечно,
делает честь вашему вкусу, но мы очень просили бы вас, чтобы такие
сюрпризы больше не повторялись.
- Простите... Я сам знаю, что очень виноват, - прошептал Желтков, глядя
вниз, на пол, и краснея. - Может быть, позволите стаканчик чаю?
- Видите ли, господин Желтков, - продолжал Николай Николаевич, как
будто не расслышав последних слов Желткова. - Я очень рад, что нашел в вас
порядочного человека, джентльмена, способного понимать с полуслова. И я
думаю, что мы договоримся сразу. Ведь, если я не ошибаюсь, вы преследуете
княгиню Веру Николаевну уже около семи-восьми лет?
- Да, - ответил Желтков тихо и опустил ресницы благоговейно.
- И мы до сих пор не принимали против вас никаких мер, хотя -
согласитесь - это не только можно было бы, а даже и нужно было сделать. Не
правда ли?
- Да.
- Да. Но последним вашим поступком, именно присылкой этого вот самого
гранатового браслета, вы переступили те границы, где кончается наше
терпение. Понимаете? - кончается. Я от вас не скрою, что первой нашей
мыслью было - обратиться к помощи власти, но мы не сделали этого, и я
очень рад, что не сделали, потому что - повторяю - я сразу угадал в вас
благородного человека,
- Простите. Как вы сказали? - спросил вдруг внимательно Желтков и
рассмеялся. - Вы хотели обратиться к власти?.. Именно так вы сказали?
Он положил руки в карманы, сел удобно в угол дивана, достал портсигар и
спички и закурил.
- Итак, вы сказали, что вы хотели прибегнуть к помощи власти?.. Вы меня
извините, князь, что я сижу? - обратился он к Шеину. - Ну-с, дальше?
Князь придвинул стул к столу и сел. Он, не отрываясь, глядел с
недоумением и жадным, серьезным любопытством в лицо этого странного
человека.
- Видите ли, милый мой, эта мера от вас никогда не уйдет, - с легкой
наглостью продолжал Николай Николаевич. - Врываться в чужое семейство...
- Виноват, я вас перебью...
- Нет, виноват, теперь уж я вас перебью... - почти закричал прокурор.
- Как вам угодно. Говорите. Я слушаю. Но у меня есть несколько слов для
князя Василия Львовича.
И, не обращая больше внимания на Тугановского, он сказал:
- Сейчас настала самая тяжелая минута в моей жизни. И я должен, князь,
говорить с вами вне всяких условностей... Вы меня выслушаете?
- Слушаю, - сказал Шеин. - Ах, Коля, да помолчи ты, - сказал он
нетерпеливо, заметив гневный жест Тугановского. - Говорите.
Желтков в продолжение нескольких секунд ловил ртом воздух, точно
задыхаясь, и вдруг покатился, как с обрыва. Говорил он одними челюстями,
губы у него были белые и не двигались, как у мертвого.
- Трудно выговорить такую... фразу... что я люблю вашу жену. Но семь
лет безнадежной и вежливой любви дают мне право на это. Я соглашаюсь, что
вначале, когда Вера Николаевна была еще барышней, я писал ей глупые письма
и даже ждал на них ответа. Я соглашаюсь с тем, что мой последний поступок,
именно посылка браслета, была еще большей глупостью. Но... вот я вам прямо
гляжу в глаза и чувствую, что вы меня поймете. Я знаю, что не в силах
разлюбить ее никогда... Скажите, князь... предположим, что вам это
неприятно... скажите, - что бы вы сделали для того, чтоб оборвать это
чувство? Выслать меня в другой город, как сказал Николай Николаевич? Все
равно и там так же я буду любить Веру Николаевну, как здесь. Заключить
меня в тюрьму? Но и там я найду способ дать ей знать о моем существовании.
Остается только одно - смерть... Вы хотите, я приму ее в какой угодно
форме.
- Мы вместо дела разводим какую-то мелодекламацию, - сказал Николай
Николаевич, надевая шляпу. - Вопрос очень короток: вам предлагают одно из
двух: либо вы совершенно отказываетесь от преследования княгини Веры
Николаевны, либо, если на это вы не согласитесь, мы примем меры, которые
нам позволят наше положение, знакомство и так далее.
Но Желтков даже не поглядел на него, хотя и слышал его слова. Он
обратился к князю Василию Львовичу и спросил:
- Вы позволите мне отлучиться на десять минут? Я от вас не скрою, что
пойду говорить по телефону с княгиней Верой Николаевной. Уверяю вас, что
все, что возможно будет вам передать, я передам.
- Идите, - сказал Шеин.
Когда Василий Львович и Тугановский остались вдвоем, то Николай
Николаевич сразу набросился на своего шурина.
- Так нельзя, - кричал он, делая вид, что бросает правой рукой на землю
от груди какой-то невидимый предмет. - Так положительно нельзя. Я тебя
предупреждал, что всю деловую часть разговора я беру на себя. А ты раскис
и позволил ему распространяться о своих чувствах. Я бы это сделал в двух
словах.
- Подожди, - сказал князь Василий Львович, - сейчас все это объяснится.
Главное, это то, что я вижу его лицо, и я чувствую, что этот человек не
способен обманывать и лгать заведомо. И правда, подумай, Коля, разве он
виноват в любви и разве можно управлять таким чувством, как любовь, -
чувством, которое до сих пор еще не нашло себе истолкователя. - Подумав,
князь сказал: - Мне жалко этого человека. И мне не только что жалко, но
вот я чувствую, что присутствую при какой-то громадной трагедии души, и я
не могу здесь паясничать.
- Это декадентство, - сказал Николай Николаевич.
Через десять минут Желтков вернулся. Глаза его блестели и были глубоки,
как будто наполнены непролитыми слезами. И видно было, что он совсем забыл
о светских приличиях, о том, кому где надо сидеть, и перестал держать себя
джентльменом. И опять с больной, нервной чуткостью это понял князь Шеин.
- Я готов, - сказал он, - и завтра вы обо мне ничего не услышите. Я как
будто бы умер для вас. Но одно условие - это я _вам_ говорю, князь Василий
Львович, - видите ли, я растратил казенные деньги, и мне как-никак
приходится из этого города бежать. Вы позволите мне написать еще последнее
письмо княгине Вере Николаевне?
- Нет. Если кончил, так кончил. Никаких писем, - закричал Николай
Николаевич.
- Хорошо, пишите, - сказал Шеин.
- Вот и все, - произнес, надменно улыбаясь, Желтков. - Вы обо мне более
не услышите и, конечно, больше никогда меня не увидите. Княгиня Вера
Николаевна совсем не хотела со мной говорить. Когда я ее спросил, можно ли
мне остаться в городе, чтобы хотя изредка ее видеть, конечно не
показываясь ей на глаза, она ответила: "Ах, если бы вы знали, как мне
надоела вся эта история. Пожалуйста, прекратите ее как можно скорее". И
вот я прекращаю всю эту историю. Кажется, я сделал все, что мог?
Вечером, приехав на дачу, Василий Львович передал жене очень точно все
подробности свидания с Желтковым. Он как будто бы чувствовал себя
обязанным сделать это.
Вера хотя была встревожена, но не удивилась и не пришла в
замешательство. Ночью, когда муж пришел к ней в постель, она вдруг сказала
ему, повернувшись к стене:
- Оставь меня, - я знаю, что этот человек убьет себя.

11

Княгиня Вера Николаевна никогда не читала газет, потому что, во-первых,
они ей пачкали руки, а во-вторых, она никогда не могла разобраться в том
языке, которым нынче пишут.
Но судьба заставила ее развернуть как раз тот лист и натолкнуться на
тот столбец, где было напечатано:
"Загадочная смерть. Вчера вечером, около семи часов, покончил жизнь
самоубийством чиновник контрольной палаты Г.С.Желтков. Судя по данным
следствия, смерть покойного произошла по причине растраты казенных денег.
Так, по крайней мере, самоубийца упоминает в своем письме. Ввиду того что
показаниями свидетелей установлена в этом акте его личная воля, решено не
отправлять труп в анатомический театр".
Вера думала про себя:
"Почему я это предчувствовала? Именно этот трагический исход? И что это
было: любовь или сумасшествие?"
Целый день она ходила по цветнику и по фруктовому саду. Беспокойство,
которое росло в ней с минуты на минуту, как будто не давало ей сидеть на
месте. И все ее мысли были прикованы к тому неведомому человеку, которого
она никогда не видела и вряд ли когда-нибудь увидит, к этому смешному Пе
Пе Же.
"Почем знать, может быть, твой жизненный путь пересекла настоящая,
самоотверженная, истинная любовь", - вспомнились ей слова Аносова.
В шесть часов пришел почтальон. На этот раз Вера Николаевна узнала
почерк Желткова и с нежностью, которой она в себе не ожидала, развернула
письмо:
Желтков писал так:

"Я не виноват, Вера Николаевна, что богу было угодно послать, мне, как
громадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не интересует в
жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем
счастье людей - для меня вся жизнь заключается только в Вас. Я теперь
чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь. Если
можете, простите меня за это. Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и
ничто Вам обо мне не напомнит.
Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете. Я
проверял себя - это не болезнь, не маниакальная идея - это любовь, которою
богу было угодно за что-то меня вознаградить.
Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая
Николаевича. Уходя, я в восторге говорю: "_Да святится имя Твое_".
Восемь лет тому назад я увидел Вас в пирке в ложе, и тогда же в первую
секунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего
на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни
человека прекраснее Вас и нежнее. В Вас как будто бы воплотилась вся
красота земли...
Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равно
сердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено
Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас... сладким бредом. Я очень стыжусь и
мысленно краснею за мой дурацкий браслет, - ну, что же? - ошибка.
Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.
Через десять минут я уеду, я успею только наклеить марку и опустить
письмо в почтовый ящик, чтобы не поручать этого никому другому. Вы это
письмо сожгите. Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, что
было у меня в жизни: ваш платок, который, я признаюсь, украл. Вы его
забыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, - о, как я
ее целовал, - ею Вы запретили мне писать Вам. Программу художественной
выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при
выходе... Кончено. Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что Вы
обо мне вспомните. Если Вы обо мне вспомните, то... я знаю, что Вы очень
музыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах, - так вот,
если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur,
N 2, op. 2.
Я не знаю, как мне кончить письмо. От глубины души благодарю Вас за то,
что Вы были моей единственной радостью в жизни, единственным утешением,
единой мыслью. Дай бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское не
тревожит Вашу прекрасную душу. Целую Ваши руки.
Г.С.Ж.".

Она пришла к мужу с покрасневшими от слез глазами и вздутыми губами и,
показав письмо, сказала:
- Я ничего от тебя не хочу скрывать, но я чувствую, что в нашу жизнь
вмешалось что-то ужасное. Вероятно, вы с Николаем Николаевичем сделали
что-нибудь не так, как нужно.
Князь Шеин внимательно прочел письмо, аккуратно сложил его и, долго
помолчав, сказал:
- Я не сомневаюсь в искренности этого человека, и даже больше, я не
смею разбираться в его чувствах к тебе.
- Он умер? - спросила Вера.
- Да, умер, я скажу, что он любил тебя, а вовсе не был сумасшедшим. Я
не сводил с него глаз и видел каждое его движение, каждое изменение его
лица. И для него не существовало жизни без тебя. Мне казалось, что я
присутствую при громадном страдании, от которого люди умирают, и даже
почти понял, что передо мною мертвый человек. Понимаешь, Вера, я не знал,
как себя держать, что мне делать...
- Вот что, Васенька, - перебила его Вера Николаевна, - тебе не будет
больно, если я поеду в город и погляжу на него?
- Нет, нет. Вера, пожалуйста, прошу тебя. Я сам поехал бы, но только
Николай испортил мне все дело. Я боюсь, что буду чувствовать себя
принужденным.

12

Вера Николаевна оставила свой экипаж за две улицы до Лютеранской. Она
без большого труда нашла квартиру Желткова. Навстречу ей вышла сероглазая
старая женщина, очень полная, в серебряных очках, и так же, как вчера,
спросила:
- Кого вам угодно?
- Господина Желткова, - сказала княгиня.
Должно быть, ее костюм - шляпа, перчатки - и несколько властный тон
произвели на хозяйку квартиры большое впечатление. Она разговорилась.
- Пожалуйста, пожалуйста, вот первая дверь налево, а там сейчас... Он
так скоро ушел от нас. Ну, скажем, растрата. Сказал бы мне об этом. Вы
знаете, какие наши капиталы, когда отдаешь квартиры внаем холостякам. Но
какие-нибудь шестьсот-семьсот рублей я бы могла собрать и внести за него.
Если бы вы знали, что это был за чудный человек, пани. Восемь лет я его
держала на квартире, и он казался мне совсем не квартирантом, а родным
сыном.
Тут же в передней был стул, и Вера опустилась на него.
- Я друг вашего покойного квартиранта, - сказала она, подбирая каждое
слово к слову. - Расскажите мне чт

Категория: Мои статьи | Добавил: admin (2010 Декабрь 15) news
Просмотров: 788 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
 
Форма входа

Поиск

Друзья сайта

  • Наши партнеры
  • Рекомендуем посетить: заходим! :)

    Интересная загагулина
    Ух ты..... Девушки красотки
    Небольшой обзор серверов провайдеров электронной бесплатной почты - Самые популярные бесплатные почтовые ящики .com .ru (free e-mail box)
    За гранью реальности
    Как подключить компьютер к Интернету через мобильный телефон
    Черты лица и характер
    СЕКС ПОСЛЕ РОДОВ
    На вкус и цвет подруг нет…
    Как получить 1300 посетителей в день на свой сайт бесплатно?
    СМС студенту
    Отключаем скрытые общие ресурсы
    Анекдоты, подборка №116
    Как выбрать теплицу для участка?
    Что нужно успеть сделать за лето?!
    Такси – как выбрать?
    Как выбрать транспортную компанию?
    Сайт понижен в выдаче за переоптимизацию текстов
    Какие бывают изоляторы
    Пригороды Ялты
    Как выбрать сапоги
    Перфорированный крепёж статейка
    Как выбрать наручные часы

    Ваша реклама
    Здесь может находиться ваша реклама. Ссылка или банер. Обращаться в ICQ 310-481-985

    Copyright MyCorp © 2018